Крадущийся в свете (newcopperbeard) wrote,
Крадущийся в свете
newcopperbeard

Молчи

Публикую воспоминания моей мамы о войне. Это вычитанная мной и оцифрованная рукопись; потом эти воспоминания были опубликованы в сборнике воспоминаний о войне того легендарного выпуска химфака МГУ 1957 года, чьи студенты (те, что еще выполняют свою миссию на этой Земле) до сих пор встречаются. Парочку я знаю лично, моя теща одна из них. (С ее стороны тогда погибли все, а за ней самой в 1941-м (за девчонкой шести или семи лет от роду, на минуточку!) охотились эсэсовцы и полицаи, как за дочкой коменданта крепости. Она выжила с стала матерью моей удивительной жены, с которой мы уже 30 лет вместе). Все эти знакомства не дают мне окончательно поверить в полный провал проекта "Человек". Хотя я уже почти поверил в этот провал. Будь проклята война, и да сгорят в аду все развязывающие любые войны.
*****
Великая Отечественная война
1941-1945 г.
Вспоминая…

До войны мы с младшей сестрой, мамой и только что вернувшимся с финской войны отцом жили в смоленске. В январе 1941 г. после непродолжительной болезни умирает мама. По просьбе отца меня (7 лет) и сестру (6 лет) забирает к себе сестра отца, проживавшая в Брянской обл., Млинской р-н, поселок Полосы, где кроме нее жили ее младшая сестра (19 лет), ее брат (13 лет), тетин грудной ребенок, ее муж и бабушка.
Там нас и застала война. Без слез невозможно вспоминать весь ужас, который нам пришлось пережить в годы войны.
Все мужчины поселка ушли на фронт. Весь колхозный скот был эвакуирован. В поселке оставили стариков, женщин и детей.
Помню жесточайшую зиму 1941 г., с сугробами выше крыш домов. Помню, как впервые ворвались в поселок немцы на мотоциклах и стали всех выгонять из домов во дворы. Не забыть, как немцы ловили кур во дворах и отрывали им, зажав между двух пальцев, головы. Обезглавленные куры еще какое-то время бегали по двору, орошая землю кровью. А немцы гоготали и кричали женщинам: «Матка, млеко, яйко!». Для нас, городских детей, это было чудовищное зрелище.
Мы вырыли в огороде окоп, там и пережидали по ночам жуткую перестрелку между немцами и партизанами из леса, который находился радом с нашим поселком, на другом берегу реки. Каждую ночь мы ждали, что эта ночь будет последней.
Немцы то уходят в сторону леса, предварительно прогнав перед собой женщин, детей, стариков (партизаны часто минировали подступы к лесу, было много искалеченных), то опять возвращались злые, замерзшие, в шерстяных масках на лицах.
Умирает бабушка, тяжело заболевает моя сестричка (воспаление почек). Кто-то ночью уводит единственную кормилицу – теткину корову. Еды никакой – зимой остатки промерзшей картошки, летом щавель, проросший горох в поле рядом с теткиным огородом.
На всю жизнь запомнила, как по дороге рядом с поселком гнали в сторону Мглина огромную колонну людей еврейской национальности (так говорили взрослые). Потом мы узнали, что во Мглине их живыми зарыли в огромную яму, после чего земля над этой могилой, по рассказам очевидцев, «дышала» несколько часов. Мы постоянно ждали такой же участи…
Еще картина в памяти: немцы гранатами глушат рыбу в реке. Рыба всплывает, покрывая всю поверхность реки. Берут, сколько им надо, остальная рыба гибла. Мы же боялись подойти к реке – страх пересиливал голод.
Дожили до 4 июня 1943 г. В этот день около 3-х часов утра всех разбудил громкоговоритель. Мужской голос с украинским акцентом объявлял, что немецкое командование требует, чтобы все население поселка, без каких-либо вещей, незамедлительно выходило к поселковому кладбищу на пригорке. Если кто-либо попытается остаться, будет тут же убит. Плач женщин, детей, все прощались друг с другом, поскольку за несколько дней до этого всех жителей соседней деревни так же согнали к их кладбищу и всех расстреляли, распустив слух, что это сделали партизаны. Потому узнали, что это было дело рук украинских националистов, воевавших на стороне гитлеровцев, конечно, по приказу немцев.
Но нас оставили живыми, построили в колонну, охраняемую немцами на мотоциклах и вооруженными украинцами с собаками, и погнали прямо по полю. Запомнила рожь раза в три выше моего роста. Очень болел желудок, ия на ходу пыталась поймать колосок, чтобы пожевать… Все решили, что настал наш черед и нас гонят во Мглин.
Когда вышли на дорогу, взрослые определили, что гонят нас по Смоленскому большаку. По дороге присоедияли к нашей колонне жителей других деревень. Все время объявляли, что если кто-то попытается скрыться – смерть на месте. Гнали долго, спали на земле. Наконец дошли до г. Рославля. Там всех загнали в лагерь для советских военнопленных. Детей отделили от взрослых, заперев на дощатых нарах. На руках у меня был тетин маленький ребенок, и рядом – больная сестричка. Всех женщин и дядю-подростка куда-то увели. Мы были голодные, вокруг крики, плач, ужас.
Когда стемнело, началась жуткая бомбежка. Бомбы падали совсем рядом, но ни одна в лагерь не попала.
Утром всех выгнали во двор, женщины со слезами разыскивали собственных детей. Открыли ворота и всех погнали к железной дороге. Вокруг были огромные воронки от бомб. Кто-то сказал, что это наши летчики пытались воспрепятствовать угону нас в неволю, но, вероятно, не получилось. Нас загнали в товарные вагоны, дали по кусочку какой-то кровяной массы и что-то черное, похожее на хлеб. Двери задраили и куда-то повезли. Ехали долго, опять под бомбежками. Наконец, высадили всех на платформу в г. Лида (Западная Белоруссия). Отобрали молодежь, в ее число попала наша тетя (19 лет). Позднее узнали, что их отправили в Германию.
Нас же опять загнали в вагоны и недолго везли в обратном направлении. Высадили на берегу Немана, в деревянные бараки на карантин. Все волосы на голове остригли. Помню, как нас с сестрой обмазывали дегтем и раздетыми сажали в горячую печь, где мы дрожали от страха, думая, что нас сожгут.
После карантина стали всех гонять поочередно по близлежащим хуторам в округе на сельхозработы и работы по домам у местных хозяев в качестве батраков. Работа была очень тяжелая, все время хотелось есть. По дороге мы всречали местных женщин, и они иногда клали в наши протянутые руки что-то из еды. А те, у кого мы работали, отдавали нам то, что сами уже есть не могли. Не забыть, как у очередной хозяйки жали рожь серпом, и она угостила нас в поле кровяной колбасой, в которой шевелились мелкие белые черви. А вместо отдыха мы должны были носить на руках ее ребенка.
По ночам везде свирепствовали какие-то бандиты. Говорили, что это были поляки. Убивали, вешали местных жителей, преимущественно тех, кто успел поработать в СССР учителями, врачами. С нами была учительница из нашего поселка с дочерью 15 лет. Маму не тронули, а над девочкой надругались, и она вскоре умерла.
От непосильного труда все болело. Сестричку, совсем больную, тоже брали с собой, иначе бы ее убили.
Так дожили до осени 1944 г. Запомнилась жуткая стрельба ночью. К утру все стихло, никого из немцев не было видно, и вдруг появился наш советский молодой солдатик, на ходу крича: «Не бойтесь, вы свободны, скоро домой!». Как его все целовали, обливая слезами! И хотя война еще не закончилась, для нас это был День Победы!
Скоро нас отправили домой в таких же товарных вагонах, но на полу было сено, и двери были открыты. И мы всю дорогу смотрели на ту разруху вокруг, которую оставила на нашей земле та чудовищная война.
В поселке, куда мы вернулись, было не лучше. От теткиного дома остался один сруб, все пропало: посуда, вещи, документы.
Приехавшая из Мглина комиссия переписала всех вернувшихся. Дали немного зерна, и, что самое радостное, на нас, детей двух фронтовиком (отец и тетин муж) выделили корову, вероятно, потому, что на нас, заморышей, без слез смотреть было невозможно. И опять тяжелый труд, на себе дрова из лесу, работа в огороде (дядя пытался на корове вспахать огород).
Все еще приносили похоронки, кто-то раненый уже вернулся в поселок. От отца не было никаких вестей. Мы решили. что он погиб.
Вернувшаяся с нами учительница собрала всех детей поселка и стала учить их всех в одной комнатушке. Писали между строк на каких-то пожелтевших газетных листах, учебников не было никаких.
Вернулся раненый тетин муж, долго болел и вскоре умер. Тетка стала готовить документы для устройства нас с сестрой в детский дом. Теперь я, конечно, понимаю, как ей было трудно. Для нас же тогда это был очередной шок. Но случилось чудо, закончилась война. и в один из дней рано утром пришел отец. Он считал нас погибшими. Возвращение отца и было для нас вторым Днем Победы.
От отца мы узнали, что в Смоленске все разрушено, возвращаться некуда. И он увез нас с сестрой в г. Сталино (Донецк), где они жили с мамой в тридцатые годы до аварии на шахте, в которой работал отец (из всей смены живым тогда остался он один), и после этой аварии мы переехали всей семьей в Смоленск.
И опять пришлось вернуться на ту же шахту, на пустое место. Надо было лечить больную сестру. Дали нам маленькую комнатушку без каких-либо удобств. В Донецке это было тяжелейшее время. Но в школу пошли сразу, ходили в отцовском военном бушлате. У нас были прекрасные учителя, в основном мужчины, только что вернувшиеся с фронта. Я благодарна им за то, что после окончания школы они меня, единственную с серебряной медалью, фактически заставили ехать в Москву поступать в МГУ. Поддержало и руководство шахты, где работал забойщиком отец (почетный шахтер, ветеран боевых действий Великой Отечественной войны).
[...]. Отец женился, и я спокойно стала учиться на химфаке. По окончании меня оставляли в аспирантуре на кафедре химии нефти.
Но проклятая война опять напомнила о себе… Получила телеграмму, что сестра, только что закончившая институт и направленная на работу в г. Николаев, находится в больнице в тяжелейшем состоянии.
Мне пришлось отказаться от аспирантуры, распределилась в НИИ, где работаю до сих пор, договорилась на отсрочку выхода на работу и уехала к сестре. Привезла ее в Москву, долго лечили, но болезнь прогрессировала (полностью отказали почки). И моей милой сестрички вскоре не стало.
Вот таким тяжелейшим катком прошлась война по нашим судьбам. В память о тех горьких годах удостоверение бывшего несовершеннолетнего узника фашистского гетто (и других мест принудительного содержания в годы ВОВ) и две юбилейные медали, посвященные 50-летию и 60-летию Победы в Великой Отечественной войне 1941-45 гг.).

О.Е. Шульгина (Лишенок).

P.S. Время идет, стирая в памяти имен и события тех лет. Уходят из жизни те, багодаря кому мы живем. Благодаря им я училась в МГУ (да еще и на каком великолепном курсе!) Это, без преувеличения, были счастливейшие годы моей жизни. Никогда не забыть мне дорогой химфак, наше новенькое общежитие. которое нам посчастливилось обживать первыми.
Навсегда останутся в памяти наши походы, поездки на картошку. А практика на нефтедобывающих заводах в Баку, с Любочкой Барсовой, Надечкой Павловой, Ванечкой Кузнецовым (пусть земля им будет пухом), с Раечкой Ситиной, Людочкой Кириленко, с ребятами с кафедры, с их неиссякаемым юмором, с прекрасной руководителем практики!
Спасибо вам всем,милые однокурсники, кто, несмотря на занятость, помнит о нас, объединяет и тем самым, без преувеличения, продлевает нашу жизнь.
Будьте все здоровы и счастливы! И чтобы ни наши дети, внуки, правнуки , их потомки не знали, что такое война. «…Не уходите, не уходите, не уходите, я всех вас люблю…»
К сожалению, не могу выслать фотографии военных (или довоенных) лет. Вторых не было, первые остались в смоленской земле.
Tags: вечная память, война, пост в никуда
Subscribe

  • Красный мяч - 4

  • Fioretti

    Я солнцезависимый. В такую погоду... короче, даже девушек (в кол-ве одна, в среднем) рисовать никаких идей нет. Дофамин на нуле, окситоцин на нуле,…

  • Красный мяч - 3

    -- Тоже не спите?(тм) Одеть героиню (чему она отчаянно сопротивлялась) пришлось по весьма прозаической причине: чтобы рисунок можно было…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments